Ночной аукцион. Том 3
О книге
📖 Первый том -----
https://author.today/reader/663318/6359029
На тюменском рынке за латунный колокольчик давали пятьсот рублей. Я спросил хозяйку, кого она им звала. Детей к обеду, потом внуков. Сорок лет приходили все, даже с катка. «Я думала, они меня боятся».
Сапожник Ярков позвал меня на месяц — вести чужие большие вещи. Свой Молоток оставил дома. Дверь Яркова на Аукцион — окошко будки. Держит её старая сапожная лапа. Музейный номер на ней виден только изнутри. А женщина, что принесла боты в починку, назвала его с улицы.
В Тюмени пять дверей, две уже у «Ладьи». Погаснут все к тридцатой ночи — город на год останется без торгов. А дома семнадцатого февраля суд: мастеров выселяют из Дома быта. Их уведомление я положил рядом с письмом Яркову насчёт рынка. Московский адрес на бланках совпал.
Весной вернусь к часам, с которых всё началось. В ноябре Гладких сказал, что подпись мастера нашли в его отделе. Отдел я знаю. Я там работал. Теперь пусть назовёт фамилию.
Начало книги
Глава 1
Глава 1
Ночную смену в комиссионке на Ильича я сдал хозяйке, Ларисе, в девять. Как повелось у неё с ноября, она сперва прошлась фланелькой по латунному самовару в витрине и только потом подписала акт сдачи, не дочитав. Уйти спать я не успел. Лариса вынула из-под прилавка жестянку из-под монпансье и поставила передо мной. В этой жестянке хранились бирки её мамы, Тамары Павловны. Та когда-то писала их на всё, что проходило через этот прилавок.
— Неделя до февраля, Беляев, — сказала Лариса, снимая крышку. — Ты мне чужую бирку первого числа принёс, а я тебе толком ничего не ответила. Теперь сама спрашиваю. Что это мама у себя держала?
Чужая лежала поверх бирок Тамары Павловны, на светлой нитке. Незнакомым почерком на ней было выведено всего два слова, «Тюмень» и «февраль». Лариса тогда взяла её у меня из рук, сказала «Мамино. Потом» и убрала обратно, а при мне больше не доставала. Вещи Тамары Павловны без Ларисиного слова я под лампу не кладу. Слово прозвучало только сегодня, и ждал я его, честно говоря, весь январь.
Начал я со знакомого. Вытащил из своей стопки бирку от ходиков, писанную самой Тамарой Павловной, положил под лампу над прилавком и посмотрел на неё «Следом».
Руки проступили над картоном. Сверху моя, свежая и плотная, под ней ещё чьи-то, а в самой глубине женская, с гранатом в кольце, бледная, потому что эту бирку в руки брали редко. Эту руку я знал по отцовской вазе. Тамара Павловна. Бирку от ходиков она писала сама, так что под её рукой больше никого. Будет с чем сравнивать.
Про ночную усталость я забыл, едва дело дошло до чужой. Положил её возле бирки от ходиков и посмотрел ещё раз.
И руки легли над ней слоями. Сверху опять моя, сегодняшняя. Под ней Ларисина, плотная, а уж под Ларисиной моя, новогодняя. При мне Лариса брала бирку один раз, а от одного раза рука так плотно не ложится. Выходит, без меня Лариса эту бирку доставала не раз, хоть мне и словом не обмолвилась. Ниже лежала рука Тамары Павловны с тем же гранатом. А на самом дне, бледная, как след дыхания на холодном стекле, была чужая. Держала она бирку, похоже, всего раз, и под ней больше никого не было.
Я моргнул, и руки погасли.
Сколько раз я это вижу, а привыкнуть не могу. Двумя пальцами держишь картонку, а над ней, как в очереди в кассу, стоят люди, которых ты в жизни не видел, и кое-кто стоит там годами.
Значит, чужая рука держала бирку раньше Тамары Павловны, и почерк на картоне тоже чужой. А на бирке от ходиков на дне лежала как раз та рука, что писала. Похоже, и эту написал тот, кто держал её первым, ещё до Тамары Павловны. В каком году, «След» не скажет, календаря при нём нет.
Первого января край бирки показался мне аккуратно обрезанным. Теперь я поднял её к лампе на просвет, и по самому краю засветилась строчка разорванных проколов, мелких и частых, какие оставляет швейная машинка, если пустить её без нитки. По этой строчке картон и разошёлся. Никто бирку не резал. Её оторвали.
— Лар, глянь на свет, — позвал я.
Лариса наклонилась к лампе и прищурилась. Со своими объяснениями я опоздал, строчку она узнала сама.
— Дырочки, — сказала она. — Как на квитанции, где корешок отрывают.
— Это и есть корешок, — подтвердил я. — Половина. Вторую, похоже, кто-то унёс, и узнают её по краю. Разрыв к разрыву, прокол к проколу.
Про руки я промолчал. Сколько раз она без меня доставала бирку, её дело, вещь мамина. А проколы Лариса видела сама, на них разговор и держался.
Она забрала бирку и повертела в пальцах.
— Мамины я все знаю, — проговорила Лариса тише. — С детства, каждую. А этой у неё ни разу не видела.
— Похоже, твоя мама её для кого-то берегла, — рассудил я. — Корешок для того и держат, чтобы сложить со второй половиной.
— А тут написано, где этого кого-то искать. — Лариса постучала ногтем по слову «Тюмень». — И когда.
Года на бирке не было. Лариса подержала её ещё немного и сунула не в жестянку, а в карман кофты.
— Спасибо, Беляев, — сказала она.
* * *
До обеда я отсыпался у себя на Победы, пирожок съел уже в трамвае, а к трём приехал в Дом быта на Кировградской, где Валентина Петровна Горохова сводила со мной январские ночи. В «Мехах» пахло горячим утюгом, пыжиковая шапка сидела в витрине на своей болванке, а Валентина Петровна водила по амбарной книге напёрстком вместо пальца.
— Сто двадцать пять. Сто. Сто десять. Сто пятнадцать. Двести, — отстукивала она по строчкам. — Пять ночей, шестьсот пятьдесят очков. Я твои ночи с книгой приёма сверила, деточка. Сошлось до очка. Пишу в строку Дома.
Шестьсот пятьдесят за пять ночей — неплохо для Дома, у которого один ведущий. Свою плашку я и так знал, но глянул на неё с удовольствием:
Твой счёт: 4 651 очко. Следующая ступень — на 10 000 очков.
С новогодней ночи у меня было четыре тысячи одно очко. Те же январские очки Аукцион разом писал и на мой счёт, без всякой амбарной книги. Шесть лотов из этих ночей были Аглаины, из квартир, которые она открывает для наследников. Все шесть мудрёные, где свойство надо показать в руках или покупателя искать по всему городу, и вести их Аглая поручила мне строкой в квитанции, своей рукой. Нижнюю цену, что стоит в описи, касса Дома выплатила ей сразу, в день сдачи, не дожидаясь торгов.
Из-под книги у Валентины Петровны торчала повестка. Лежала она там с декабря, и мне всё казалось, что Валентина Петровна держит её на виду нарочно, чтобы злиться по расписанию.
— Семнадцатого февраля, — напомнила Горохова и прихлопнула повестку ладонью. — «Тура-Инвест» против мастеров, о выселении. А ты мне в декабре что сказал? «К суду на полках не останется того, за чем они сюда пришли». Я, деточка, всё помню.
— Сколько осталось? — сразу спросил я.
Она открыла книгу выдачи на закладке.
— Было без малого триста невостребованных вещей, на полках осталась девяносто одна, — ответила Горохова и повела напёрстком ниже. — Из твоих четырнадцати — двенадцать. Письма по старым адресам ушли в декабре. Не объявится хозяин за два месяца — вещь по закону можно продать. А выселит суд мастеров раньше, так всё, что в подвале без хозяев, опишут и сдадут на хранение хозяину здания. Два месяца выйдут в феврале, как раз к суду.
Четырнадцать я отбирал сам, по бледным плашкам, и ради них «Ладья» дожидается февраля. За двенадцать, что остались, отвечал теперь я.
— Распишу их на два столбца, — решил я. — В одном вещи, чей хозяин уже найден, их выдаёте вы, по его слову. Во втором те, чьих хозяев пока не нашли, и сверху — у кого срок выходит раньше суда. Этот столбец завтра отнесу Ксении, пусть ищет их хозяев первыми.
Дверь «Мехов» отворилась и впустила из коридора холод с запахом обувного клея. На пороге стоял мужик под шестьдесят, широкий, в дублёнке, перетянутой ремнём, с картонной папкой на тесёмках под мышкой. Ботинки на толстом ранту блестели, и на приёмке я взял бы их, не торгуясь. А пальцы у него были в чёрных трещинах, куда сапожная краска въедается так, что до пенсии не отмоешь.
— Беляев который? — спросил он с порога.
Мужчина в «Мехах», кроме него, был один, и этим мужчиной был я.
— Выбирай, — разрешила Горохова, не отрываясь от книги.
Он хмыкнул и выбрал.
— Ярков, Василий Лукич, из Тюмени, — представился он и протянул руку. Ладонь у него была жёсткая, как подмётка. — Я вам звонил, Валентина Петровна.
— Звонил, — подтвердила Горохова. — Я и сказала, чтоб приходил после обеда, он у меня будет.
— Беляев, Максим, — назвался я всё-таки, раз уж меня выбрали.
Ярков кивнул, развязал тесёмки и выложил на прилавок пачку писем.
— Мне пишут, — объяснил он. — Рынок у нас крытый, стены продаются. Будка моя у стены, место под ней в аренде, вот покупатель мне как арендатору и пишет. Тут последние. Первые в будке остались, с конвертами. — Он придержал письма ладонью. — Письма потом. Я за тобой. Пойдёшь ко мне младшим на месяц?
— А кто у вас в Тюмени торги ведёт? — спросил я.
— Аукцион к нам в феврале приходит, зал свой, — ответил Ярков. — Городской Молоток у «Ладьи» с двадцать первого года, держит Шатров. А мой Дом — это я, разбуженный, один. Что найду, выставляю сам. Старикам нашим малое провожу по их слову, частным порядком, и за работу беру меньше, чем «Ладья». А Большую вещь с кафедры не выведу, нет у меня ступени, чтобы чужой лот вести. Купить сам — не на что. Вот старик и несёт её днём в скупку или в «Ладью». Ждать до тридцатой ночи ему незачем, а там примут сегодня, хоть и на вес.
— А младший что делает? — уточнил я, а сам думал про Ларисину бирку. «Тюмень», «февраль», те же два слова.
— Младший — член моего Дома, поведёт с кафедры, — сказал Ярков. — Гостем позвать — сидел бы ты у меня на галерее молча, а лоты так бы и лежали.
— А очки куда? — Валентина Петровна подняла напёрсток от книги.
— Очки Дома между городами не ходят, — ответил ей Ярков. — Январские у вас и останутся, а в мою строку пойдёт, что он у наших дверей проведёт. Главой он у вас как был, так и будет. У нас первую ночь походит моим гостем, а со второй я его запишу, и в Доме Яркова нас станет двое.
— А стены? — спросил я.
— Стенами я займусь сам, это дело дневное. — Ярков загнул чёрный палец. — Зал работает до последнего удара тридцатой ночи. С этим ударом младший и гаснет.
— Как лампочка, — заметил я.
— Как младший, — возразил Ярков без улыбки. — За лампочкой я бы из Тюмени не поехал.
— А обо мне вы откуда знаете? — спросил я.
— От Шарипова. — Ярков мотнул головой в сторону коридора. — Гриша у вас через коридор. Мы двадцать лет у одного поставщика кожу берём и двадцать лет друг другу по телефону его ругаем, а в глаза не видались. В начале января я ему про стариков рассказал, а он мне про тебя. Как ты людям настоящую цену вещи показал. Как за мастеров договоры прочёл. Поэтому бумаги и привёз. А номер «Мехов» поставщик дал.
— Нет, — сказала Горохова и захлопнула книгу. — Семнадцатого суд. Мастера в суде, а глава в Тюмени?
Ярков убрал ладонь с писем и повернулся ко мне. Уговаривать он не стал, просто ждал.
Тут я и понял, ради чего он ехал. Человек из Тюмени пришёл в «Меха» с папкой под мышкой за моим ремеслом, ради одного моего ответа, и от этого мне стало так хорошо, что гороховское «нет» царапнуло только слегка.
Спорить с Валентиной Петровной я не стал, а спросил Яркова об одном:
— Дверь ваша — в будке?
— В будке, — подтвердил Ярков. — Окошко у стены рынка. Через него в зал и хожу.
— Валентина Петровна, дайте уведомление собственника, — попросил я. — Из сейфа.
Горохова поняла раньше, чем я договорил, и уже доставала уведомление из сейфа. Верхнее письмо Яркова я положил на прилавок рядом с ним, бланк к бланку. Бланки были одинаковые. «Тура-Инвест», а под ним тот же московский адрес, до последней запятой.
— Это что у вас? — Ярков ткнул пальцем в уведомление.
— Собственник нашего здания, — ответил я. — Семнадцатого он через суд выселяет мастеров.
— Что с вами та же фирма судится, я не знал, — сказал Ярков спокойно, только лицо у него потемнело, будто то же письмо пришло ему второй раз.
Одна фирма, два города, и у обоих зданий вход в зал. Здесь шапка в «Мехах», там окошко Ярковой будки. Наше здание фирма уже взяла, рынок у Яркова только берёт. Эту песню я знал наизусть.
— «Тура-Инвест» — это «Ладья», — сказал я. — Только зачем ей ваша будка? Молоток Тюмени у неё и так есть.
— Сам думаю, — признал Ярков.
Я тоже думал. По этим письмам не понять, надо смотреть на месте.
— Вижу, не слепая, — проворчала Горохова над бланками. — Те же самые паразиты. А суд всё равно семнадцатого.
Письма Яркова я пролистал «Следом». Сверху легли наши с Ярковым руки, под ними чужие, незнакомые, а имени «След» не даёт. Название фирмы и адрес я переписал в телефон, в новую заметку, и назвал её «Тюмень». Сфотографировать вышло бы быстрее, но спуск я не нажимаю ни на «Зените», ни на телефоне, нажму — сила «Смены» уйдёт. Про бирку я Яркову не сказал. Лежала она у Ларисы в кармане, а про вещь Тамары Павловны я без Ларисиного слова чужому человеку не рассказываю.
— Знаю, Валентина Петровна, — ответил я наконец. — Вечером отвечу, и вам, и Василию Лукичу.
— Вечером так вечером, — согласился Ярков и сложил письма обратно в папку.
Проводил я его по коридору до «Ремонта обуви», с которого ещё в ноябре сняли вывеску. Гриша Шарипов поднял голову от сапога на лапе раньше, чем Ярков успел поздороваться, и первым делом глянул ему на ботинки. Ярков в долгу не остался и в ту же секунду уставился на Гришины.
— Сам подшивал? — спросил Гриша, кивнув на рант.
— Сам, — ответил Ярков и в свою очередь кивнул на Гришины. — А у тебя подошва из той же кожи, что у меня. Поставщик-то один.
Только после этого они пожали руки.
Гриша из нашего Дома давно перешёл в «Ладью». Мастерская у него прежняя, а аренду за неё платит «Ладья». Что ко мне приезжали из Тюмени, там узнают, может, уже к вечеру. Ну и пусть. Если поеду, так у всех на виду.
* * *
Без десяти семь Лариса уже надела пальто, но застегнуть не успела. На комиссионной полке с обеда стоял мешок Евдокии Никитичны с соседскими вещами на дневную комиссию.
— Погоди застёгиваться, Лар, — попросил я. — Мне надо посчитать вслух, и лучше при тебе.
Лариса вынула из-под кассы чистый бланк и взялась за ручку.
— Меня тюменский сапожник на месяц зовёт, вести у него с кафедры, — начал я. — А в Тюмени сейчас какой-нибудь дед держит дома Большую вещь. Плашек он не видит, для него это чайник или ходики. Вывести её с кафедры некому, и он понесёт свою вещь в скупку, на вес. А будет кому вывести — дед дотерпит до тридцатой ночи, зная, что в зале за неё дадут настоящие деньги. Поеду после суда — и полмесяца как корова языком слизала, а за три недели, что остались до семнадцатого, кто-нибудь уже снесёт своё на весы. Днём в суде за мастеров скажут бумаги и юрист Валентины Петровны, а звание главы там ничего не значит. Дорога, комната, еда и такси обойдутся мне в пятьдесят три тысячи своих, а всего у меня семьдесят девять. Еду.
Лариса развернула ко мне бланк. Первой строкой там стояло «Приёмщик ночной — 1 шт.», ниже «всё, что шло через его ночи», а дальше пусто. Черту под столбиком она не подвела.
— За свои пятьдесят три тысячи едешь работать на чужого дядьку, — сказала Лариса. — Тебя, Беляев, в торговле чему учили?
— Ездить за вещью туда, где она лежит, — ответил я. — А если по делу, то вот. Месяц ночью лоты у тебя принять некому, значит, и твоей пятой части с моей комиссии до марта не будет. Это цена. Но днём полка у тебя живёт, вон мешок Евдокии Никитичны стоит, и выезды Дениса никуда не денутся. — Я постучал пальцем по её «1 шт.». — Только состояние допиши. «Б/у, в рабочем». Чтобы в марте приняли без уценки.
Лариса дописала «б/у, в рабочем», аккуратно, как на настоящей квитанции, и отложила ручку.
— Мама эту бирку зачем-то хранила, — сказала она тише. — Просто так она бы не стала, я её знаю. — Лариса достала бирку из кармана кофты и вложила мне в ладонь. — Узнаешь — первой скажешь мне.
— Первой, — ответил я и убрал бирку в нагрудный карман.
Колокольчик над дверью звякнул за Ларисой, и я позвонил Валентине Петровне.
— Еду, — сообщил я Гороховой и коротко пересказал ей, что считал при Ларисе, про деда и весы. — Бумаги юристу подпишу у вас завтра, до поезда. Понадоблюсь в суде — скажите накануне, приеду на день ночным. А семнадцатого телефон при мне весь день. Молоток на месяц оставлю Сене Пахомову, если возьмёт. Клейма он на торгах читает так, что слышно на весь зал.
В трубке помолчали.
— В шесть у меня, с паспортом, — ответила наконец Горохова. — Торги ведёт он, с каждого проведённого лота десятая ему, а за Молоток отвечаешь ты.
— Мой Молоток, мой и ответ, — согласился я.
Яркову я позвонил следом. Трубку он снял с первого гудка, будто так и сидел с ней с самых «Мехов».
— Еду, Василий Лукич, — сказал я. — На месяц, как звали.
— Ну, — выдохнул Ярков, и вся деловитость из его голоса разом куда-то делась. — Тогда я завтра дневным, а ты следом. Встречу на перроне. Шапку бери, у нас под тридцать.
Про бирку по телефону я не сказал ни слова. Её я хотел дать Яркову в руки и посмотреть, как он её возьмёт, а в трубке этого не увидишь. Ксении звонить тоже не стал, список отнесу сам.
Ночь на двадцать седьмое вышла моей последней на Ильича до марта. Я сидел под лампой и разносил двенадцать вещей на два столбца, а утром сдал смену и до двенадцати проспал.
* * *
Табличку «Обед» Лариса повесила на дверь магазина около часа и пошла со мной на Калинина, смотреть ключницу.
— «В первый же день», — напомнила она по дороге. — Это ты мне про январь говорил. А на дворе двадцать седьмое.
— Опоздал на четыре недели, — признал я. — Зато показываю перед самым отъездом, чтобы было чем меня месяц вспоминать.
Ключница висела за стеклом подвала, где Сеня Пахомов чинит часы. Деревянный домик с крышей, под крышей ряд крючков, на крючках ключи. Для меня над ней светилась плашка привратника, ведь это третья дверь Дома быта, и ночью через неё ходят в зал. Ларисе плашек не видно, она сунула руки в карманы и постояла.
— Вешалка, — определила она. — С ключами.
Сеня распахнул дверь подвала раньше, чем мы спустились.
— Лариса Геннадьевна! — обрадовался он на всю улицу. — Гостьей ко мне ходи, когда торги, я проведу. Только ключи на крючках не трогай. Соседи оставили, на хранение.
— Чужое без квитанции я в руки не беру, — ответила Лариса.
Сеня поднял палец и повернулся ко мне.
— Понимает человек, — сказал он с уважением.
Внизу пахло машинным маслом и свежей стружкой. Нина Сизова, часовщица из Дома быта, с января работала здесь, у Сени. Последний верстак они с водителем уже стащили по ступенькам, водитель уехал, и Нина дотолкивала его к стене по сантиметру, упираясь плечом. Дубовый, метр сорок длиной, с тысячей ящичков, он и пустой весил как хороший шкаф. Я перенёс её ящики с инструментом к верстаку, но разбирать не стал, что куда — решать ей. Верхний был без крышки, и в нём лежали отвёртки с деревянными точёными ручками, под её ладонь. Такие в магазине не продают, такие точат себе сами.
— Валентина Петровна с утра звонила, вы, говорит, в Тюмень. А семнадцатого где будете, Беляев? — спросила Нина, не разгибаясь над верстаком. — Вы мне там нужны, и не мне одной. В Доме быта мои соседи по коридору остаются. Договоры девяносто третьего прочли вы, а не юрист. В суде за мастеров кто-то должен сказать, и лучше, чтобы глава.
— Что я в договорах прочёл, юрист получит сегодня, с бумагами, всё до строчки, — ответил я. — Понадоблюсь в суде сам — позвоните накануне, приеду на день ночным. А чтобы к суду на полках Дома быта не осталось того, за чем пришла «Ладья», вещи Горохова выдаёт по своей книге, а хозяев и наследников ищет Ксения Мезенцева.
Нина подумала, выдвинула ящик верстака и задвинула обратно.
— Позвоню, если понадобитесь, — решила она.
Сеня вытер руки о фартук и подошёл сам.
— Молоток-то на кого оставляешь? — спросил он.
— На тебя, если возьмёшь, — ответил я.
— Давай. — Сеня протянул ладонь. — До трёх я всё равно не сплю.
Когда я достал из рюкзака Молоток, пальцы у него дрогнули. Зарок Молотка Сеня прочёл вслух, громко, как читал клейма на торгах:
Зарок: на своих торгах не закрывай лот молотком, если знаешь, что в его листе неправда. Закроешь — уснёт до ноября.
Я вложил Молоток ему в руку. Сеня взвесил его, повернул к лампе латунный ободок и засмеялся во весь голос, просто от радости, так что Нина обернулась от верстака. А в нижней строке плашки держателем остался я:
Держит: Дом быта (Беляев). До последнего удара тридцатой ночи этого года.
Плашек Лариса не видит, и чему Сеня так радуется, она, по-моему, не понимала.
Расписку Сеня написал на обороте часовой квитанции, крупно, чтобы потом самому разобрать.
— И ещё, — добавил я. — Четвёртого Аглая открывает квартиру на вывоз. По уговору первым её смотрю я, но меня не будет. Согласится Аглая — посмотришь ты. Опись письменная, за тысячу рублей, как она платит мне.
— Часы в таких квартирах всегда есть, — сразу кивнул Сеня. — Только я тебе так скажу. Что вижу сам, подпишу. А спорное и что без плашки — не подпишу. Спящую от простой я не отличу, так что без плашки всё пусть ждёт тебя. А что ждать не может, тому цену назовёшь ты, по телефону, как простой вещи.
— По телефону и назову, — пообещал я.
С ночи на тридцатое торги Дома поведёт Сеня. Лоты и ставки объявит Горохова, а бить и держать зарок будет он. И Дом я, выходит, оставлял не пустым. Радовался я этому больше, чем сам от себя ждал.
* * *
В начале четвёртого я был у Ксении, в диспетчерской аварийной службы на Уралмаше. Она сидела у пульта с гарнитурой на одном ухе, а напарница за соседним столом объясняла кому-то в трубку, что если течёт с потолка, то сначала к соседям сверху, а уж потом звонить в аварийную. Телефоны звонили без перерыва.
— Кого нужно найти? — спросила Ксения, сдвинув гарнитуру.
— Вот этих. — Я положил перед ней листок. — Второй столбец. Вещи с полок Дома быта, хозяев пока не нашли, а срок у них выходит раньше суда.
Ксения пробежала столбец глазами и кивнула.
— А я сегодня ночью уезжаю, — сказал я. — В Тюмень, на месяц. Тамошний мастер сам приехал звать, у них Большие вещи стариков с кафедры вывести некому.
Ксения отложила листок.
— Из Тюмени, за вами? — Она улыбнулась так, что напарница обернулась посмотреть. — Ну надо же. Обычно я людей ищу по району, а тут вас другой город нашёл. Напишите, как доберётесь. Я со сменщицей сутками поменялась, так что тут до девяти утра. Ваше сообщение с перрона меня застанет.
Она выдвинула ящик пульта и положила передо мной пауэрбанк.
— Держите, заряжен, — сказала Ксения. — И его, и телефон носите у тела, не в рюкзаке. На морозе всё за полчаса садится, мы на поисках это первым делом выучили.
— Другой город нашёл, а пропасть мне не даёте вы, — ответил я и убрал пауэрбанк во внутренний карман. — Напишу с перрона.
Замигала лампочка на пульте. Ксения вернула гарнитуру на ухо и сказала уже не мне:
— Аварийная, слушаю.
В шесть я подписал у Валентины Петровны бумаги юристу везде, где она наставила галочек, и сверху положил свои выписки из договоров девяносто третьего. «Семнадцатого телефон держи при себе», — сказала она на прощание, и это было уже не «нет».
Мама жила на той же Кировградской, через две остановки. Она поставила передо мной тарелку щей, и пока я ел, на краю стола ждала мясорубка с кленовой ручкой. С декабря она стояла прикрученной к маминому столу, а уговорились мы, что крутить её буду я. Доев, я отвернул струбцину и вынул из-под неё полотенце, которое мама подложила, чтобы не прорвать клеёнку. Помогло полотенце не очень, и на клубниках у края осталась вдавленная полоска.
Мама провела по ней пальцем.
— Вернёшь — сам прикрутишь, — сказала она.
Мясорубку я брал с одной мыслью, что прокручу на ней фарш своими руками и выйдет, как у мамы. В чужом городе дороже этого мало что бывает.
— Это кто ж тебя зовёт? — спросила мама, пока я заворачивал мясорубку в газету.
— Сапожник из Тюмени, — ответил я. — Зашёл в «Меха» и с порога спросил: «Беляев который?»
— По фамилии позвали? — Мама сложила полотенце вчетверо. — Тогда езжай.
Аглае я позвонил тут же, на кухне, при маме.
— Да, — ответила Аглая так, будто блокнот у неё был уже открыт.
— Я уезжаю в Тюмень на месяц, — сказал я. — Четвёртого квартиру, которую вы открываете, первым посмотрит Сеня Пахомов, если вы согласны. Опись письменная, за ту же тысячу. Вещи с плашками пойдут на ночи Дома, торги ведёт Сеня.
В трубке было слышно, как она пишет.
— Наследники до марта ждать не станут, — рассудила Аглая. — Согласна. Только Пахомов подписывает то, за что ручается. Спорное и что без плашки я никуда не сдаю, пока не спрошу у вас цену.
— Он мне сегодня то же самое сказал, — ответил я. — Спрашивайте, называю быстро. В Тюмени телефон тоже звонит.
Аглая не отключалась, и меня взяло любопытство, что она прибавит напоследок.
— Скупки и в Тюмени по весу берут, Беляев, — заметила она.
— Пока я там, не только по весу, — ответил я.
Трубку она положила только после этого. Мама дослушала, не вставая из-за стола, а в прихожей поправила мне шарф и ничего не сказала. Она у меня так прощается.
Рюкзак я собрал у себя на Победы минут за десять. В него легли отвёртка-индикатор, шариковая, лупа, под которой видно, чьей рукой сделана вещь, гармошка, отцовский «Зенит-Е» и мясорубка в газете. «Амфибия» была, как всегда, на руке. Весы со стрелкой я уложил во вторую сумку. Вместо веса они показывают честную цену, и раз уж тюменские скупки берут по весу, пусть будет чем их проверить. А рыжая табуретка осталась в зале у кафедры, её в купе не потащишь. Калькулятор я после последней смены выложил из внутреннего кармана к ней на сиденье, пусть ждут вдвоём.
Ночью к подъезду подкатил серый «Ларгус» Дениса Кочетова.
— В субботу трёшку вывозить — без тебя, значит, — сказал Денис, закидывая в багажник сумку с весами. — Сам вывезу, Ларисе сдам.
— Сдавай днём, ночью у Ларисы теперь принять некому, — ответил я. — А что старое попадётся, с клеймом или с биркой, придержи до моего звонка.
Денис на вокзале донёс сумку до вагона и пожал мне руку.
— Давай, Макс, — напутствовал он. — Не замёрзни там.
Попутчики в купе уже спали, а у ночного приёмщика в это время самая работа. Я включил над полкой лампу, достал из нагрудного кармана бирку и стал считать проколы по рваному краю колпачком шариковой, по одному. Вышло тридцать семь. Число я записал в заметку «Тюмень», под адресом «Тура-Инвеста». Попадётся похожих половинок не одна, так по счёту я сразу отберу, какую прикладывать. А пару узнаю, когда сойдутся и край, и проколы.
«Утром возьмите на перрон все письма „Тура-Инвеста“ из будки, с самого первого, с конвертами. По датам я разложу сам», — написал я Яркову, который уехал домой ещё днём. Встретить меня он обещал сам, а про тюменский зал наверняка знает больше, чем успел рассказать в «Мехах», и расспрашивать его я собирался ещё у вагона. «Амфибию» я снял, чтобы до утра не толкалась в запястье, и запер дверь купе.
Бирку я снова взял в пальцы. «Тюмень», «февраль». Почему именно февраль, на картоне не сказано, а Аукцион к Яркову приходит как раз в этот месяц. К его открытию я буду там, и корешок со мной едет туда, куда показывает сам.
* * *
Дорогие друзья! В этом томе завершится противостояние Максима и Гладких. Какой развязки вы ждёте? Хотите пустить Гладких по ветру, лишить волшебных часов или придумали для него кое-что поинтереснее? 😏 Пишите в комментариях и поддержите главу лайком!
Все остановки маршрута «Ночной Аукцион»
Страница серии →- Ночной Аукцион. Том 1
- Ночной аукцион. Том 2
- Ночной аукцион. Том 3вы здесь
Как книгу оценили читатели
Скачать книгу «Ночной аукцион. Том 3» бесплатно
Отзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто только собирается в путь
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.