Две полоски для моего врага
О книге
— Белова. — Он останавливается в шаге от меня и чуть наклоняет голову, рассматривая. — Ты всё ещё носишь с собой красную ручку? На всякий случай. Вдруг кто-нибудь спишет.
— Ношу, — отвечаю я. — Только теперь мне за это платят, Андреев. Я редактор. Нахожу чужие ошибки профессионально и больше никому не отдаю их даром.
Он улыбается уголком рта.
— Видишь, я разглядел в тебе профессионала ещё в одиннадцатом классе.
— Ты разглядел во мне удобную мишень. Не путай.
Вокруг становится тише. Кирилл продолжает улыбаться, но улыбка становится тоньше.
— Марин, пятнадцать лет прошло. Мы же детьми были.
— Тебе было семнадцать. Вполне достаточно, чтобы понимать, что делаешь.
— Я вообще-то подошёл поздороваться нормально.
— Ты начал с красной ручки.
— Это была шутка.
— Тогда тоже были шутки. Целую весну.
Дорогие читатели, буду рада видеть вас также в других моих историях! Подписывайтесь, ставьте звёздочки и добавляйте книгу в библиотеку, чтобы не потерять.
Начало книги
Глава 1. Возвращение в прошлое
Глава 1. Возвращение в прошлое
Телефон вибрирует на столе третий раз подряд, и Даша, не отрываясь от гранок, подталкивает его ко мне обратным концом карандаша.
— Марин, ответь уже кому-нибудь. Или выключи совсем. Он мне ритм сбивает, я из-за него дважды проскочила запятую перед «однако».
Я переворачиваю телефон и вижу название чата, куда меня добавили полчаса назад: «11 «Б». Пятнадцать лет спустя». На аватарке наша школа — серый фасад с колоннами, сугроб на крыльце и чья-то варежка на перилах, забытая, кажется, ещё при нас.
— Ой, это выпускники? — Даша всё-таки поднимает голову и тянется через стол. — Покажи. Обожаю такие чаты, там всегда кто-нибудь пишет «а помните», и половина группы сразу выходит.
— Половина группы выйдет, когда узнает, сколько стоит банкет.
— А сколько?
— Пока не знаю. Илья Беляев пишет. Он у нас всегда всё организовывал, от дискотек до сбора денег на венок директору.
— Директор умер?
— Директор на пенсии и прекрасно себя чувствует. Венок был на юбилей, Илья перепутал каталоги.
Даша смеётся так громко, что из-за перегородки выглядывает Тамара Павловна с распечаткой в руке и выразительно стучит пальцем по циферблату часов. До сдачи сборника в типографию остаётся два дня, и в нашем отделе сейчас ценится каждая минута тишины. Я киваю ей, извиняясь за нас обеих, и открываю сообщение.
Илья пишет длинно, с восклицательными знаками и смайликами, поэтому я читаю по диагонали. Двадцать седьмое декабря. Загородный комплекс «Кедровый лог», где он теперь управляющий. Трансфер от площади Победы в четыре часа дня. Банкет, танцы, сюрпризы. Подтвердить участие до пятницы. Внизу прикреплён список приглашённых — весь класс по алфавиту, и мой взгляд сам собой цепляется за самую первую строчку.
Андреев Кирилл.
Его фамилия всегда стояла первой — в журнале, на доске почёта, в списке команды на олимпиаду. Я смотрю на эти два слова неприлично долго и ловлю себя на том, что поправляю манжету свитера, хотя она лежит идеально ровно.
— Ты чего побледнела? — Даша опирается подбородком на кулак. — Там бывший?
— Там одноклассник.
— Таким тоном про одноклассников не говорят. Таким тоном говорят про налоговую.
— Даш, у тебя сто сорок страниц корректуры.
— Уже поменьше, я от любопытства ускорилась. Ну, Марин. Кто он?
Я блокирую экран и убираю телефон в ящик стола, к запасным ручкам и пачке стикеров.
— Мальчик из моего класса. Из-за него я до самого выпускного заходила в школу через запасной выход.
Даша перестаёт улыбаться. У неё есть хорошая черта — она умеет вовремя замолчать, и сейчас она просто придвигает ко мне свою шоколадку, разломанную на неровные квадраты.
— Поедешь?
— Не знаю.
— Значит, поедешь, — кивает она с видом эксперта. — Когда человек не хочет, он сразу говорит «нет». «Не знаю» говорят, когда очень хочется посмотреть, каким он стал.
— Мне совершенно всё равно, каким он стал.
— Угу. Поэтому ты третий раз поправляешь один и тот же рукав.
— Это нервный тик. Профессиональный. От твоих запятых.
— Конечно, — соглашается Даша и возвращается к гранкам. — Мои запятые, они такие. Доводят людей до встречи выпускников.
— Даш, а ты ездила на свою встречу? Ты же весной собиралась.
— Ездила. — Она закладывает карандаш за ухо и вздыхает. — Знаешь, что я там поняла? Все, кого я в школе боялась, облысели. А все, кого я жалела, открыли свой бизнес. Мир справедлив, Марин, просто с задержкой лет в десять.
— У тебя кто-то был? Кого ты боялась?
— Конечно. Лидка Мохова. Она мне в шестом классе жвачку в волосы прилепила, пришлось стричься под мальчика. Я на встрече полвечера репетировала, как ей всё выскажу.
— И?
— И ничего. Она подошла, обняла меня и сказала, что я совсем не изменилась. А я стояла, как дура, с этой своей речью в голове, и сказала ей: «Ты тоже». — Даша разводит руками. — Самое обидное, что она правда не изменилась. Только жвачку больше не жуёт.
— Белова, Сорокина, — Тамара Павловна снова появляется над перегородкой, на этот раз с двумя кружками в руках. — Я вам чай принесла, только замолчите, ради бога. У меня профессор на сорок второй странице опять перепутал мхи с лишайниками, и я хочу его убить в тишине.
— Он не перепутал, — говорю я машинально. — Там цитата из старого определителя, он нарочно оставил.
— Тогда пусть сноску ставит. — Она ставит кружку передо мной и смотрит внимательнее. — Марина, у тебя всё нормально? Ты какая-то зелёная.
— Ей одноклассник написал, — сообщает Даша раньше меня.
— А, — Тамара Павловна понимающе кивает. — Тогда понятно. Мне в прошлом году тоже одноклассник написал, через сорок лет. Предлагал вложиться в ферму страусов.
— И вы?
— И я поставила ему сноску. Работайте, девочки.
Я открываю рукопись, хотя прекрасно понимаю, что ближайшие полчаса не прочитаю в ней ни строчки. Автор, пожилой профессор-ботаник, пишет о лишайниках нежно, почти влюблённо, и обычно его текст меня успокаивает. Сегодня лишайники остаются просто лишайниками, серыми пятнами на чужих камнях.
Домой я добираюсь к девяти. В подъезде пахнет мандаринами из чьей-то квартиры, сосед с третьего этажа затаскивает по лестнице ёлку, и я пропускаю его, прижавшись к перилам. Однушку на седьмом этаже с видом на трамвайное депо я снимаю третий год и успела полюбить даже скрип балконной двери. На холодильнике висит листок, придавленный магнитом-лимоном: сумма до первоначального взноса, исправленная маркером уже несколько раз. Она уменьшается медленно, зато честно.
Телефон звонит, едва я включаю чайник.
— Ты видела? — Лена Захарова никогда не здоровается, когда взволнована. — Скажи, что видела, иначе мне придётся пересказывать, а я не умею пересказывать Беляева, у меня смайликов не хватит.
— Видела.
— И?
— И я ставлю чайник.
— Белова, не начинай. Я уже договорилась со свекровью, она забирает Тёмку на два дня. Ты понимаешь, что это значит? Два дня. Я буду спать до десяти, и никто не потребует у меня в шесть утра динозавра из пластилина.
— Поздравляю.
— Ты едешь со мной.
— Лен…
— Мариш, я одна туда не поеду. Там будет Скворцова со своими новыми губами и рассказами про Дубай. Там будет Гусев, он опять напьётся и полезет петь «Сплин». Мне нужен рядом хоть один нормальный человек.
Я сажусь на подоконник и прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Внизу, у депо, разворачивается пустой трамвай, его фары скользят по сугробам и гаснут за поворотом.
— Ты список видела? — спрашиваю я.
Лена молчит секунды три. Для неё это очень долго.
— Видела.
— Он приедет?
— Мариш, там весь класс в списке. Даже Паша Котов, а Паша вообще в Канаде живёт.
— Он приедет, Лен. Он всегда приезжает туда, где на него будут смотреть.
— Ну и пусть смотрят. — Лена говорит тише, и я слышу, как у неё за спиной Тёмка требует мультик про экскаватор. — Слушай. Я ведь тоже тогда ничего не сделала. Ты помнишь. Сидела с тобой за одной партой и делала вид, что ничего не слышу, когда они…
— Лен, перестань.
— Подожди. Дай договорить, я это полгода в голове ношу. Тёмку осенью в садике дразнили из-за очков. Он приходил домой и молчал, просто молчал весь вечер, а я сидела рядом и вдруг поняла, каково было тебе. И мне стало так стыдно, Мариш, ты не представляешь. До сих пор стыдно. Если ты не поедешь из-за него, получится, что он до сих пор решает, куда тебе ходить.
Чайник щёлкает и затихает. Я не встаю.
— Это нечестный приём, Захарова.
— Я мать четырёхлетнего ребёнка, у меня честных приёмов давно не осталось.
Я смеюсь против воли, и смех выходит хриплым.
— Я подумаю.
— Беляев сказал, до пятницы. Подумай до завтра. — Она вздыхает, и в этом вздохе слышится вся её усталость от декабря, от работы, от пластилиновых динозавров. — Мариш, правда. Мы просто посидим, поедим чужой оливье, послушаем, как Гусев фальшивит. Ты наденешь своё зелёное платье, и все умрут.
— Я не хочу, чтобы кто-то умирал.
— Ладно, пусть живут. Но пожалеют.
После разговора я долго сижу на подоконнике, обхватив колени. Вода в чайнике остывает, так и не дождавшись заварки.
В шкафу, на верхней полке, за коробкой с зимними сапогами, лежит синяя папка на кнопке, с отломанным уголком. Я не открывала её много лет, и мне совершенно незачем открывать её сейчас. Внутри лежит копия письма, написанного аккуратным почерком шестнадцатилетней отличницы, и распечатка чужой работы, исчёрканная красной ручкой. Доказательства, давно никому не нужные.
Я помню апрельскую лестницу, третий этаж и Кирилла у окна в окружении друзей. Он посмотрел на меня спокойно, почти лениво, и сказал на весь коридор:
— Осторожно, Белова идёт. Сейчас кому-нибудь из вас понадобится место в команде.
Они смеялись до звонка. Потом смеялись на переменах, в столовой, в раздевалке после физкультуры. Через неделю на моей парте кто-то нацарапал «стукачка», и уборщица долго оттирала буквы, ворча на весь кабинет. Через месяц я отказалась от регионального этапа олимпиады. Летом не поехала на программу в Москву, куда меня звали с осени. Нина Аркадьевна долго уговаривала меня передумать, а я так и не смогла объяснить ей, что не выдержу ещё одной поездки в автобусе, где каждый второй уверен, какая я на самом деле.
Я встаю, выливаю холодную воду и включаю чайник заново. Пока он шумит, открываю шкаф и смотрю на коробку с сапогами. Папку я так и не достаю.
Зелёное платье висит в самом конце вешалки, в чехле из химчистки. Я купила его на корпоратив два года назад и надевала один раз. Оно хорошо на мне сидит, и это единственное, что я знаю о нём наверняка.
— Ради Лены, — говорю я вслух пустой кухне. — Ради Лены, чужого оливье и Гусева со «Сплином».
Кухня, разумеется, не возражает.
Я открываю чат и долго смотрю на кнопку под сообщением Ильи. Больше половины класса уже нажали «Еду». Скворцова выложила фотографию маникюра со снежинками, Гусев прислал гифку с пляшущим медведем, кто-то спросил, можно ли приехать с жёнами. Илья отвечает всем по очереди, ставит сердечки, обещает сюрприз.
Я нажимаю «Еду» и кладу телефон экраном вниз, пока не успела передумать.
Внутри становится удивительно спокойно. Решение принято, и мне больше не нужно его взвешивать. Я еду на встречу выпускников, как ездят нормальные взрослые люди: обнять старых подруг, потанцевать, сделать пару фотографий и вернуться домой, к своим лишайникам и своей сумме на холодильнике.
Телефон вибрирует почти сразу. Я переворачиваю его, ожидая увидеть Лену с победными смайликами, но на экране светится личное сообщение от Ильи Беляева.
«Марина!!! Как я рад, ты даже не представляешь. Предупреждаю сразу, чтобы потом не обижалась: Андреев подтвердил десять минут назад. Спрашивал, будешь ли ты».
Чайник закипает и выключается с сухим щелчком. Я стою посреди кухни, сжимая телефон, и чувствую, как пальцы сами тянутся к манжете.
Пятнадцать лет Кирилл Андреев не вспоминал о моём существовании, а сегодня ему вдруг стало интересно, приеду ли я.
Как книгу оценили читатели
Скачать книгу «Две полоски для моего врага» бесплатно
Отзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто только собирается в путь
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.